Борис Акунин. Азазель

… Моя любовь… — материя хитрая. Я того, кто ниже меня, любить не могу, а тем, кто выше, завидую смертно.

… Жив обычно остаётся тот агент, кто стреляет первым и не один раз.

Вот они, начальственные привилегии: один на персональном извозчике домой, а другой на своих двоих по служебной надобности.

— Это что такое? — как обычно, без перехода, спросил Иван Францевич, кладя на стол колоду игральных карт.
— Карты, — удивился Фандорин.
— Играете?
— Совсем не играю. Папенька запрещал в руки брать, говорил, что он наигрался и за себя, и за меня, и за три поколения Фандориных вперед.

Тошно мне в вашем мире, и, право, этой причины вполне довольно.

Я свободен, а вам ещё жить и мучиться страхами.

До какой же степени неверия и нигилизма дошла наша золотая молодежь, чтобы даже из собственной смерти устраивать буффонаду? Если таково отношение наших Брутов к собственной жизни, то стоит ли удивляться, что они ни в грош не ставят и жизнь других, куда более достойных людей?

И вот надо же было случиться, чтобы в самый день свадьбы Эрасту Петровичу попались на глаза жертвы проявленного им «самоотвержения, доблести и похвального усердия».

Лизанька погладила суженого по щеке, поцеловала сначала в лоб, потом в губы, потом в глаза, и суженый размяк, оттаял, снова сделался совершенно управляемым.

Видел, как ты с извозчиком договаривался, принял меры: взял в конюшне лошадку, копыта гостиничными полотенцами обмотал, чтоб не стучали. Это чеченцы так делают, когда в набег собираются. Ну, не в смысле, что гостиничными полотенцами, а в смысле, что каким-нибудь тряпьем, ты понял, да?

Что-то нравитесь вы мне, больно хорошо молчите.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: